За столом бессарабского наместника И. Н. Инзова

    Немного глуховатый, с неудавшейся карьерой князь Павел Иванович Долгоруков, сын известного писателя, в августе 1821 года прибыл из Петербурга и служил старшим членом Попечительного комитета для колонистов Южного края России, председателем которого был генерал-лейтенант Иван Никитич Инзов. Он часто сиживал за столом генерала.

     Князь мечтал о высокой награде по представлению Инзова. Но так этого и не дождался. А потому, спустя год, ни с чем, отбыл опять в Петербург. Правда, в Кишиневе он приобрел удивительное  фортепиано, которое радовало его душу. Князь был известным композитором-любителем. Прославился своими гимнами при битвах с Наполеоном. Некоторые из них и сегодня звучат, радуя нас. Но Инзов был так далек от музыки, что ни разу не попросил князя устроить музыкальный вечер. Вот с этим дивным инструментом князь и отправился в столицу.

   А пока он служил при Инзове, бывал в его доме, то обо всем, что было на столе наместника, кто и когда сидел за столом, о чем размышлял, в том числе и опальный поэт Пушкин, обо всем этом князь подробно записывал с 1 января по 31 августа 1822 года в своем дневнике «35-ый год моей жизни, или два дни вёдра на 363 ненастья».

    Правда, судя по дневнику, князь всего несколько дней не был за обеденным столом наместника – когда болел, когда его одолевала хандра или когда таил он обиду на Инзова. А 11 февраля узнал из газет, что 28 декабря 1821 года его произвели в коллежские советники. Но вот что он говорил сам.

    «(Генваря)24. 25. Ко мне и к больному никто не жалует. Был один секретарь Антоньев и более никого. Наместник и проведать не хватится. Посылал три раза к доктору Фишеру, и тот ко мне не едет. – Не везет!»

    «(Февраля)11. Читал в принесенных ко мне сегодня с почты газетах о

произведении меня за выслугу лет в коллежские советники. Указ с отдачею старшинства состоялся в 28 день минувшего декабря. Я как ребенок прыгал от радости, но чему дивиться? То, что приобретается продолжительным терпением, трудами, пожертвованиями (я здесь не разумею денежных), что сближает с лучшими надеждами, дает повод к сравнению себя в

обществе людей с иными достойнейшими, подвинувшимися к такой степени в летах уже преклонных, не должно ли быть приятно? Провел весь день дома».

    «(Февраля)12. Меня звал вчера гражданский губернатор  Катакази

к себе обедать сегодня вместе со всеми почетнейшими чинами города. После обедни он ко всем и даже к адъютантам Инзова подходил лично повторять зов свой, а меня обошел и не хотел приметить. –  Почитая таковой поступок знаком некоторого пренебрежения я не почел пристойным навязываться в гости к маленькому во всех отношениях гражданскому губернатору

и просил Инзова извинить меня по причине настоящего траура. Остались и десять левов в кармане, которые я бы заплатил извозчику. Ввечеру против дома моего молдаване стреляли из ружьев, по здешнему обычаю провожая масленицу, которая вообще прошла здесь тихо и без всяких затей. Литке играл со мною в это время на фортепианах и по уходе его я встретил великий

пост один у себя».

    «(Июня)18. Был без обеда, ибо опоздал к наместнику, а у себя дома

ничего не приготовил. Ввечеру занимался музыкою. Архангельский

на скрыпке, а  Гауталь  на виолончели драли мои уши. Несмотря на то, мне было веселее многих других часов. В глуши надобно уметь пользоваться тем, что есть».

    «(Июня)29. И в Бессарабии не удалось мне провести весело день моих

имянин. Начался оный тем, что я сходил в собор к обедне, а потом, воротясь домой, сидел до вечера один. Исключая, Панова, который был у меня на несколько минут, и адъютантов, присылавших меня поздравить, никто из подчиненных не догадался сделать мне приветствие, а о городских жителях и говорить нечего. На праздник всякий готов, а сохранить взаимную

вежливость никто не думает. Наместник сам, не желая наложить на себя малейшее принуждение, вместо того, чтобы оказать мне внимание, хотя присылкою кого-нибудь из своей свиты, поручил токмо товарищу привести меня обедать. Он думает, что накормить людей пищею выше всякого внимания, каковое начальник может токмо оказать подчиненному, и, если

Инзов, зная уже отчасти мое свойство и правила, хочет равнять меня с площадными своими любимцами, то пусть и эта новая черта его обращения со мною отнесется к прозорливости его и тонкости, в коих он по уверению своих приверженцев так искусен. Я не пошел к нему обедать, а остался дома и благодаря музыке провел несколько часов приятных. Здешние виртуозы

Архангельский, Гауталь, Вернер  и  Газе составили у меня вечером квартет, который сыгран довольно удачно».

   Наиболее многолюдными были обеды у Инзова по случаю Нового года, Рождества, Пасхи, других больших праздников, по случаю приезда важных гостей, награждений и проч.

    Новый год (1822) князь встретил в Кишиневе и провел его весело. «Генваря 1. Ездил вместе с Манегою в его коляске поздравлять первостатейных здешних чиновников и бояр молдаванских с новым годом. После обедни, которую слушали мы в митрополии, нас всех, светских и духовных, повезли за город, где Орлов   в  большом манеже давал завтрак всему почти городу

и отборнейшим солдатам его дивизии. В шампанском и сивухе не было недостатка. У некоторых шумело в голове, однакож все разъехались благопристойно.

    Обедал я у  Инзова  с его домашними, а вечер провел у себя дома. Ко

мне приходил Литке  и мы с ним вместе занимались музыкою».

    «Кстати о домашних. Они состоят из следующих лиц: 1) Ланов,

2) адъютанты, 3) Худобашев, 4) экзекутор Гридякин, 5) правитель канцелярии и секретарь Комитета, 6) офицер Рутковский,

7) переводчик Смирнов, 8) чиновник по особым поручениям

 Сатовский, 9) лекарь Фишер, 10) комиссар Франк, 11) сын одесского протопопа Куницкий, 12) дежурный квартальный. Тут же можно включить и дворецкого, денщика Дмитрия Ермолаева, который, хотя не садится вместе с нами за стол, но, вслушиваясь иногда в экономические рассуждения, имеет право отпускать и свои доводы».

    «(Апреля)2. Заутреню светлого воскресения слушал в митрополии вместе

с Инзовым и первейшими особами города. Сам архиерей Димитрий отправлял ее, и она с обеднею продолжалась до 6 часов утра. Евангелие читали на четырех языках. Архиерей на греческом, архимандриты, один на молдаванском, другой на латинском, а протодиакон на русском…

Сама природа праздновала день сей. Темная ночь удалялась на быстрых крыльях, искусственный свет разливал последние свои тени, и солнце во

всем блеске ударило в окны отверзтого алтаря в то самое время, как с крылоса раздавался прекрасный гимн Бортнянского  Да  воскреснет  Бог. –  Я не помню в жизни своей подобного светлого праздника. Всё вместе было величественно, торжественно. По окончании обедни мы все разговелись у преосвященного, а потом ездили к наместнику, у которого также был завтрак. Мою пасху отведали чиновники Комитета, пришедшие под предводительством правителя канцелярии меня поздравить. Остаток раннего утра употреблен на взаимные посещении… Ввечеру навестил меня духовник мой со всем причтом».

   «(Апреля)3. Приезжал ко мне поутру Манега, и я вместе с ним ездил

в собор, где служил архиепископ Димитрий. Отсюда отправились к Инзову, у которого был завтрак для духовенства. Соборные приходили славить, а потом явились жиды со скрыпками и ради денег по своему обычаю приветствовали. Инзов обошелся со мною ласково. Увидев в руках адъютанта его записочку, по которой, отдавая сегодня визиты холостым ребятам всякого состояния, предполагал он заехать и ко мне, я всячески старался отвести его от сего намерения, представляя, что я у него домашний, живу на краю города и отнюдь не могу требовать, чтобы он при своих занятиях потерял бы несколько минут...» Но Инзов тогда приехал к Долгорукову, жившему близ Благовещенской церкви и кишиневского озера.

    «(Апреля)27. Наместник переехал сегодня на новое жилище, в дом белецкого исправника, который, быв выбран в сию должность, весь

его очистил. Он не из самых лучших, но для холостого генерала

довольно обширен, стоит на несколько возвышенном месте, построен в два этажа, имеет большой двор и, что всего выгоднее для Инзова, граничит к саду прежнего наместничьего дома, куда Инзов часто ходит надсматривать за своими травами и цветами. И для нас нашлись тут выгоды, ибо как Комитет,

так и прочие квартиры чиновников состоят в ближайшем к нему соседстве».

    Гостей в доме Инзова всегда было много. Вот только некоторые из них. При этом за столом нередко оказывался и Пушкин.

    «(Генваря)15. Обедал у наместника вместе с корпусным командиром

Сабанеевым, о котором ничего не могу сказать особенного. До обеда он занимался с наместником в кабинете, а за столом ел, пил и уехал, забыв на уходе шпагу свою, которую вслед за ним к нему отправили. Пушкин с нами же обедал, но молчал».

    «(Февраля)23. Начальник Главного штаба 2 армии, генерал-майор

Киселев, приехавший сюда из Тульчина по делам службы, обедал у наместника. Сверх обыкновенных лиц приглашены были губернатор и правитель канцелярии наместничьей Криницкий; –  лишняя сволочь за теснотою ретировалась в свои норы. Нас избранных осталось 15 человек, и мы удостоились лицезрения г. Киселева, который как редкий метеор

блистал в сонмище кишиневских тусклых планет. Сей напыщенный своим званием, достоинствами и богатством (юноша, можно сказать, между именитыми витязями) с видом покровительства и снисхождения обращал речь свою к маленькому губернатору, который стоял перед ним как приказный и токмо хлопал глазами. Мне удалось поймать несколько

слов, кинутых мимоходом, и той же чести удостоился Пушкин. Прочие, в том числе и товарищ, не  были вовсе замечены. Мы все молчали, кроме Стойковича, который занимал своими рассказами превосходительного, а сей, отпустив несколько слов за столом и переговорив с наместником в кабинете,

отправился на свою квартеру. У Инзова с сегодняшнего дня начали готовить скоромное».

    Свое главное внимание князь сосредотачивает, прежде всего, на Инзове. – Ведет с ним дискуссии, наблюдает за общением с окружающими его лицами, за занятиями генерала в свободное время.

    «(Генваря)7. Именины наместника. Пили у него шампанское. – Он меня принял довольно ласково. Кроме вседневных лиц, обедал Курика, председатель здешней уголовной палаты, мужик умный, но с черным по общему признанию сердцем».

    «(Генваря)12. Докладывал наместнику по некоторым комитетским бумагам. Он был ко мне довольно ласков и перед обедом читал мне слово, говоренное при выборах дворянства. Проповедь хороша и понравилась мне особенно потому, что не заключает в себе, как большая часть нынешних церковных поучений, беспрестанных ссылок на священное писание. –  Довольно, кажется, привести два, три текста и на них основывать свои рассуждения, применя оные к времени и обстоятельствам. На всё однакож мода.  Нынешние духовные витии таковым набором хотят повидимому более блеснуть своею ученостию, нежели тронуть сердце слушателей. За столом маленький диспут с Инзовым на счет слов  вольнодумство  и

своевольство. Я полагаю, что свобода мыслить не может и не должна быть запрещена законом».

    «(Генваря)19. Наместник читал мне в своем кабинете недоконченную еще записку своего сочинения на счет продовольствия войск хлебом. Она не заключает в себе совершенств в отношении к слогу, нет в ней фигур реторических, но за то основательность в суждениях и познании по части хозяйственной дадут ей настоящую цену. После обеда пробежали мы несколько номеров Гамбургских ведомостей. Инзову сказал кто-то, что в газетах сих напечатали об нем, будто он греческого происхождения, и ему хотелось в том удостовериться; но мы ничего такого не нашли в принесенных листках».

    «(Марта)9. Я ходил к нему проститься и застал его перед самым отъездом. Кроме Малевинского, правителя канцелярии и приехавшего на днях директора Скулянской таможни Яновского  никого не было. Мы все

облобызали Ланова, пожелав ему счастливого пути и благополучного

возвращения. Проводов не было никаких, и мне кажется, никто из подчиненных не жалел о его отъезде. К нему привязаны один Инзов и его адъютанты. Вчера за столом наместник приметно казался тронутым, а у Ланова навертывались слезки. Старики друг друга любят, да и как иначе?

Долговременная свычка, сходство лет, уступчивый нрав одного, слабости другого, взаимная доверенность в делах, всё это сближает людей, не занятых пылкими страстями. Погода сегодня была прекрасная, и наместник до обеда занимался в своей маленькой оранжерее, которую он прошлою осенью выстроил у большого дома, оставленного им по случаю бывшего 5 ноября сильного землетрясения. Я между тем прогуливался  с Стойковичем, Худобашевым и Манделем, и мы заходили к Пушкину, который скорыми шагами размеривал свою комнатку, обрадовался, увидя нас, смеялся беспрестанно и спрашивал, надолго ли его засадили. У дверей поставлен часовой. Его однакож пускают в сад и на двор, и, исключая молдаван, всякий может с ним видеться».

    «(Марта)12. По случаю сегодняшнего торжественного дня ездил поздравлять наместника и был в митрополии у обедни, которая продолжалась около двух часов. Остаток дня не замечателен. У наместника обедали домашние. После обеда я прогуливался в городе. Время прекрасное. Везде уже выступила трава, и деревья начали распускаться. Ввечеру была иллюминация. В некоторых местах зажжены смоляные бочки, а в домиках стоят свечи на окошках. Зарево издали походит на несколько пожаров

в городе. Пушкин присылал ко мне сегодня просить батюшкиных

сочинений. Я сам ходил под вечер навестить его вместе с Литкою, но не имел никакого в беседе его удовольствия. Ум пылкий, не основанный на правилах разума и нравственности, пленять не может».

    «(Марта)22. Докладывал наместнику по делам Комитета. Он сам читал

почти все бумаги, заслуживающие некоторого внимания, и обошелся

со мною довольно ласково. Надобно отдать полную справедливость особенной деятельности нашего кишиневского воеводы. Он встает рано и почти беспрерывно чем-нибудь занят. Совершенно праздное время проводится у него за столом. Если нет дел, то он в хорошую погоду ходит посмотреть на свой маленький огород, а в ненастную сидит дома и читает газеты или ученые записки. Без дела никто у него не бывает, и он сам для одного препровождения времени никуда не ездит. Просители во всякое время имеют к нему доступ. Сегодни поутру с 8 часов работал он с правителем канцелярии Криницким, от 11 до первого читал мои бумаги, а потом вышел

к просителям».

    «(Марта)23. У наместника обедал Яновский, и разговор был о Грузии.

От него я заходил к Пушкину и нашел его похудевшим. Он жалуется на болезнь, а я думаю, что его мучает одна скука. На столе много книг, но всё это не заменит милую, –  неоцененную свободу. В 20 лет очень тяжело хоть два дни посидеть на одном месте и смотреть в окошко или пройтиться несколько раз на голом холме. Несмотря на свое заточение, Пушкин мне

не завидует. Он сказал мне на счет моих беспрерывных занятий: “Je voudrais rester enfermé toute ma vie plutôt que de travailler pendant deux heures à une affaire pour laquelle il faudrait répondre” (“Я предпочел бы остаться запертым всю жизнь, чем работать два часа над делом, в котором нужно отчитываться”)».

    Между тем, еще с середины января князь находился под большим впечатлением от Пушкина. На первых порах он его больше слушает и осуждает. А впоследствии, слушает Пушкина внимательно и сочувствует, одобряет его суждения. При этом, как мы видим, он несколько раз посещает поэта, находившегося под домашним арестом.

    «(Генваря)11. Сегодняшнее заседание прошло без большого шума. Обедал

у Инзова. Во время стола слушали рассказы Пушкина, который не умолкал ни на минуту, пил беспрестанно вино и после стола дурачил нашего экзекутора. –  Жаль молодого человека. Он с дарованиями; но рассудок кажется никогда не будет иметь приличного ему места в сей пылкой головушке, а нравственности и требовать нечего. Может ли человек,

отвергающий правила веры и общественного порядка, быть истинно добродетелен? –  не думаю. Пушкин прислан сюда, просто сказать, жить под присмотром. Он перестал писать стихи, – но этого мало. Ему надобно было переделать себя и в отношении к осторожности, внушаемой настоящим

положением, а это усилие, встречая беспрестанный отпор со стороны его свойства, живого и пылкого, едва ли когда ему, разве токмо по прошествии молодости, удастся. Вместо того, чтобы придти в себя и восчувствовать, сколько мало правила, им принятые, терпимы быть могут в обществе, он всегда готов у наместника, на улице, на площади всякому на свете доказать,

что тот подлец, кто не желает перемены правительства в России. Любимый разговор его основан на ругательствах и насмешках, и самая даже любезность стягивается в ироническую улыбку».

    «(Генваря)18. Обедал у наместника. Пушкин, который за отъездом Орлова чаще стал ходить к Инзову, с нами же обедал и по обыкновению своему  любезничал».

    «(Апреля)28.  Пущин вскоре после продажи вещей своих отправился в Одессу, а оттуда полагает ехать в Париж. Хорошо, у кого деньги останутся. Можно еще поездить после худой отставки и потопить свое горе в различных

рассеяниях. Пушкин в бытность Орлова и Пущина почти вовсе не ходил

к Инзову. Теперь редкий день у него не обедает. Старик его ласкает, и

я уверен даже, что предпочитает его многим другим, несмотря на то,

что Пушкин прежде так пренебрегал им».

    «(Мая)27. За столом у наместника Пушкин, составляя, так сказать,

душу нашего собрания, рассказывал по обыкновению разные анекдоты, потом начал рассуждать о Наполеонове походе, о тогдашних политических переворотах в Европе, и, переходя от одного обстоятельства к другому, вдруг отпустил нам следующий силлогизм: “Прежде народы восставали один против другого, теперь король Неаполитанский воюет с народом, Прусский

воюет с народом, Гишпанский – тоже; нетрудно расчесть, чья сторона возьмет верх”. Глубокое молчание после этих слов. Оно продолжалось несколько минут, и Инзов перервал его, повернув разговор на другие предметы».

   

    «(Июля)20. Наместник ездил сегодня на охоту с ружьем и собакою.

В отсутствие его накрыт был стол для домашних, за которым и я

обедал с Пушкиным. Сей последний, видя себя на просторе, начал с любимого своего текста о правительстве в России. Охота взяла переводчика Смирнова  спорить с ним, и чем более он опровергал его, тем более Пушкин разгорался, бесился и выходил из терпения. Наконец полетели ругательства на все сословия. Штатские чиновники подлецы и воры, генералы скоты большею частию, один класс земледельцев почтенный.

На дворян русских особенно нападал Пушкин. Их надобно всех повесить, а если б это было, то он с удовольствием затягивал бы петли».

    А этот редкий, но чрезвычайно важный случай со слугою говорит нам о том, как разносились кушания для тех, кто сидел за столом.

    «(Февраля)10. По случаю приезда Бендерского полицеймейстера, который

обедал у наместника, завели разговор о тамошнем городе и о расположении крепости. Гильденшанц делал свои замечании, а полицеймейстер отвечал на оные; но притом так тихо изъяснялся, что я ни одного слова не мог расслышать. Зато вдвое чувствительнее был для слуха моего треск, происшедший за столом. Один из людей, разнося кушанье, только-что успел подать наместнику одно блюдо, как оно вдруг вывернулось из рук его и расшиблось вдребезги. Посуда недорогая, беда невеликая, одна кож при всем том удивило меня, хладнокровие Инзова. Почти ни одной не приметил я на лице его морщины, и вместо каких-нибудь укоризн он же стал извинять слугу, говоря, что блюдо через меру нагрело руки его, что может быть это знак хороший, от которого пройдет у него лихорадка. С этой стороны можно похвалить Инзова. Он добр, снисходителен, шуму, возни терпеть не может. Никто из прислуживающих ему не токмо побоев, очень редко и брань от него услышит, и кроме вольного человека, с которым случилось сие происшествие, все прочие люди его денщики и солдаты им облагодетельствованные».

    Иногда блюда в доме подавались в зависимости от состояния здоровья Инзова. К тому же генерал строго соблюдал посты.

    «(Февраль)13. Присутствовал в Комитете с Лановым, который сегодня чрез

меру кроток и не выпустил ни одного горячего слова. Правитель канцелярии с фарисейскою рожею вертел на все стороны. Инзов положил весь пост объедаться рыбою, несмотря на то, что прошедшим летом у него был сильный начаток водяной болезни. Он велел своему управителю давать скоромное одним орлам и собакам».

   Тут особо любопытно 16 июня, о котором Долгоруков писал не без иронии об Инзове. «16. Назначил присягать сегодня на чин коллежского советника

и объявил о том товарищу, который, радуясь заранее пирогам и паштетам, надел свой праздничный кафтан и с 10 часов утра сидел уже в присутствии. По приходе моем призвали попа и собрали других чиновников, коим также следовало присягать – одним на определение, другим на новую должность.

До открытия присутствия экзекутор приходил ко мне с объявлением,

что Лорович жид некрещеный и к присяге допущен быть не может. На этот раз он думал восторжествовать, и дурацкое лицо его надулось от восхищения, что ему удалось сделать такое открытие. Лорович определен мною, и обстоятельство о его вероисповедании, не соглашаясь с правилами на принятие таковых людей в государственную службу, не оправдало

бы мою осторожность, но его призвали в присутствие, и он предъявил свидетельство одесской градской полиции, в коем сказано, что Лорович австрийский уроженец и на верность подданства приведен к присяге суперинтендантом Беттигером. Этого было довольно для убеждения и самого товарища.

    Началась церемония. Поп не знал русского языка, и я

сам читал лист присяжный, который нами присягавшими подписан.

    Потом был у меня завтрак. Инзов во всей военной форме, адъютанты, прочие домашние и классные чиновники Комитета, всего 19 человек наполнили мои две комнатки. Люди генеральские натаскали ко мне его приборы, а кухня наместничья дымилась от съестных моих припасов, и я могу похвастаться своею пирухою. Следы оной приметны были на

багровом лице товарища, который по обыкновению не пропускал ни одного блюда, ни одной капли вина. О прочих говорить нечего. Чиновники Комитета, прислонясь к передней, потихоньку опоражнивали рюмки, адъютант Малевинский, принимая лекарство и не чувствуя себя воздержным, убежал от соблазнительной приманки, другой, Гильденшанц, горевал, напротив, что присутствие наместника препятствовало ему веселиться.

    Все вообще принуждены были себя удерживать, глядя на особу главного начальника, который сидел на моем диване до самого конца завтрака и ни к чему не прикасался, чтоб не испортить обед и не причинить себе нездоровье. Воля его исполнилась; но зато, пришедши домой, он за большим столом

своим, который обыкновенно накрыт на 12 человек, сидел один и кушал диетические приправы…»

   А что еще подавали за столом у Инзова?

    «(Февраля)27. Ели устрицы у наместника. Они малы и вкуса вовсе почти

не имеют».

    «(Мая)14. Наместник ездил в одну деревню 15 верст отсюда по Дубосарской дороге. Тут находятся ключи серной воды. Вода сия,

смешанная с здешним молдаванским вином, имеет вкус шампанского».

    Пушкин посмеивался над таким шампанским и в послании к Давыдову заметил:

Говеет Инзов, и намедни
Я променял парнасски бредни
И лиру, грешный дар судьбы,
На часослов и на обедни,
Да на сушеные грибы.
Однако ж гордый мой рассудок
Мое раскаянье бранит,
А мой ненабожный желудок
«Помилуй, братец, –  говорит, –
Еще когда бы кровь Христова
Была хоть, например, лафит…
Иль кло-д-вужо, тогда б ни слова,
А то –  подумай, как смешно! –
С водой молдавское вино».
Но я молюсь – и воздыхаю…
Крещусь, не внемлю сатане…
А все невольно вспоминаю,
Давыдов, о твоем вине…

    18 августа Инзов был на охоте и все, что он принес домой, было затем приготовлено и подано на стол. «Ввечеру ходил к наместнику. Он только-что воротился с охоты, привез с собою куропатку, трех перепелок и

был довольно весел».

    «(Августа)19. За столом у наместника все пили и ели как в семье родной».

   

   «(Августа)22. Мне было сегодня и смешно и досадно. – Наместник, который молчал со времени последнего нашего разговора об отпуске,

но знал уже стороною, что я решительно хочу ехать, сегодня, говоря на счет одной новозаводимой в Петербурге фабрики, примолвил: “вот князь собирается туда, он ее увидит”. И что ж? – Все его домашние за столом сели к стороне товарища, а с моей остались пустые приборы. – Кто поверит такому дурачеству?».

    «(Августа)30. Последний день в Кишиневе провел я так, как и все прочие

моего пребывания. По случаю царского праздника надел мундир

и ходил поздравлять наместника. У него обедал с домашними. Пили здоровье государя, а потом, как некуды было девать остаток шампанского, и мое. Ввечеру простился с Инзовым».

Виктор Кушниренко, пушкинист Новости на Блoкнoт-Молдова